– Ты знаешь моего мужа? – спросила Кэтрин медсестру.

– Хорнсбург – довольно маленький городок, там все знают друг друга. С кем-то я знакома лучше, с кем-то хуже. Что касается твоего мужа, то не могу сказать, что знаю его хорошо.

Так, кое-что слышала, – ответила Оливия. – Открой-ка рот, – приказала она, собираясь измерить Кэтрин температуру.

– И что же ты слышала? – настойчиво спросила Кэтрин.

Оливия, проверив ее пульс, ответила после некоторого раздумья:

– Ну, что он оказался гораздо лучше, чем многие о нем думали.

– Как это? – снова спросила Кэтрин, держа во рту градусник.

После некоторого колебания Оливия, пожав плечами, заговорила:

– Пожалуй, в том, что я тебе скажу, нет ничего дурного. Доктор Грин считает, что ты сама должна вспомнить свое прошлое. Но ведь прошлое Джонатана – дело другое, тем более что вы познакомились уже взрослыми и ты ничего о его детстве не знаешь. Кроме того, будет честнее по отношению к Джонатану, если о нем расскажу тебе я, а не твоя матушка, которая его не выносит…

Насчет матушки медсестра была права. Когда Джонатан, приехав в больницу, заставал в палате Мюриель, та обычно вела себя более чем нелюбезно: быстро прощалась с дочерью и демонстративно уходила. Если же Мюриель приезжала, когда у Кэтрин был Джонатан, она даже не входила в палату, а передавала через медсестер, что зайдет попозже…

– Так вот, – продолжала тем временем Оливия, – мать Джонатана звали Вивиан Темпельстоун, и с молодости жизнь ее, как говорится, не задалась. Сына она родила в семнадцать лет.

Без мужа. Крису Кагану, которого она считает отцом ребенка, едва исполнилось тогда девятнадцать.