— Сидел, что ли? — поинтересовалась Даша, не поворачивая головы.

— Чего нет, того нет, — охотно откликнулся водитель, — просто клиент сейчас такой пошел. Шансон из подворотни им подавай! — Он усмехнулся. Лицо у него и впрямь казалось приятным, особенно когда его хозяин перестал говорить пошлости. — Я ведь музучилище закончил. В Запрудневе во Дворце культуры работал, сначала худруком, а после директором. Хорошо работал, сундук Почетных грамот накопил. Наш молодежный театр по всему Союзу гремел, за границу ездили. В Германию, Венгрию, в Монголии даже побывали. Только теперь во Дворце мебельный салон, а молодежь по подъездам да подвалам травку курит и клей нюхает.

— Постой, такты, наверно, Гришу Олялю знаешь? Он во Дворце художником-оформителем работал?

— Конечно, знаю, — оживился водитель и недовольно пробурчал: — Так бы сразу и сказала, до Оляли, мол, довези. А то сразу маньяк, такой-сякой!

— Как он? Пишет картины? Не колется?

— Пишет, — кивнул головой водитель и протянул ей ладонь: — Костя. Меня в Запрудневе все знают.

— Даша, — пожала она жесткую ладонь с твердыми бугорками мозолей.

Даша? Так ты… — Константин смачно припечатал ладонь ко лбу. — Гришка все время о тебе талдычит. И как я тебя не узнал, ведь столько раз по телевизору видел? А Райка моя твои книжки до дыр зачитала. И мне подсовывала, но, каюсь, ни одной не прочитал. Деньги надо зарабатывать, однако.

Впереди показались многоэтажные свечки и серые корпуса «хрущоб». Это начиналось Запруднево — поселок, где жили рабочие шинного завода и пригородного агрокомплекса. Высокие сугробы высились по краям дороги, и машина, казалось, мчалась сквозь туннель. Снег по-прежнему валил не переставая.

— Оляля сейчас подшился, не пьет и не колется. Рожу отъел поперек себя шире, — продолжал докладывать водитель. — Его картины, слышь, в Японию ушли и в Канаду. И еще требуют. Какая-то выставка в Лондоне весной открывается, у Гришки аж пять картин берут. Он теперь и днем рисует, и ночью.