– Да будет тебе известно, Катарина Копейкина никогда не останавливается на полпути.

Подавив тяжелый вздох, Гурова умолкла.

В полночь они вышли на улицу. Снежок запорошил плиточные дорожки, и у Катки родилась новая идея.

– Машунь, остановись.

– Слава богу, передумала.

– Стой здесь, я сейчас.

– Ты куда?

– Не ори.

Копейкина понеслась к главному входу. Тусклый свет фонарей освещал дорогу от крыльца до ворот. Превратившись в один большой глаз, Катарина, опустив голову вниз, дотопала до калитки.

К Гуровой она приблизилась, не переставая цокать языком.

– Катка, я тебя убью!

– Все не так уж и мистично, Машутка. Следы нашего таинственного гнома-невидимки отчетливо проглядываются на заснеженной дорожке. Скажу больше – он покинул особняк Горбачевой.

– Да ну?

– Иди сама проверь. Маленькие ножки чапали к воротам совсем недавно – следы свежие.

– То есть...

– То есть дело пахнет керосином.

Бормоча под нос, Ката на цыпочках прошла по коридору, пересекла гостиную и впорхнула в столовую. Стараясь не создавать лишнего шума, она направилась к окну.

Серебристый колокольчик, размером чуть меньше металлического рубля, покоился возле ножки стула.

– Что и требовалось доказать.

Отправив находку в карман, Катка подмигнула Гуровой.

– Я не понимаю, зачем тебе колокольчик?

– Это улика, Машка, улика, неужели не просекла?

– Улика? Ой, сказывается твоя страсть к детективам. Улики собирают, когда происходит убийство или ограбление, а здесь...

– И тем не менее звенящую штуковину я сохраню.

– Мы можем вернуться ко мне?

– Сначала проводи меня до калитки, а потом выпей горячего какао и на боковую.

– Ага, ща-а-ас, прям легла, сказала раз-два-три и отключилась. Теперь всю ночь трястись буду.

– Прими успокоительное.

– А ты все-таки что-то замышляешь. Я тебя отлично знаю, Катка. Колись, какие мыслишки бродят в твоей голове?