Закончив петь дифирамбы, Моргенштерн долго вглядывался в стальные глаза агента, прежде чем спросить:

– Что ты чувствовал, когда застрелил ее?

– Неужели это так важно, сэр? Зачем прокручивать все это снова и снова.

– Это неофициальная встреча, Ник. Нас здесь двое. Тебе необязательно обращаться ко мне «сэр», и да, я считаю это необходимым. Отвечай, пожалуйста. Что ты чувствовал?

Однако Ник медлил, ерзая на жестком стуле, как нашкодивший мальчишка.

– Откуда мне знать? И что значит «чувствовал»? Игнорируя вспышку гнева, босс хладнокровно повторил вопрос в третий раз:

– Ты прекрасно знаешь, о чем я. Что ты испытывал в тот момент?

Он давал ему возможность ускользнуть. Ник понимал, что может солгать и сказать, что ничего не помнит, что был в тот момент слишком занят, чтобы заботиться о своих чувствах, но он и Моргенштерн всегда были скрупулезно честны друг с другом, и он не хотел все испортить. Кроме того, Ник был уверен, что Питер мгновенно распознает ложь. Поняв, что дальнейшие увертки бесполезны, он сдался и решил выложить все как на духу:

– Да, помню. Давно не был так счастлив. По-настоящему счастлив. Дьявол, я был на седьмом небе! Не вернись я в тот дом сразу, опоздай всего на полминуты, не выхвати вовремя пистолет, малыш был бы уже мертв. На этот раз я едва не опоздал.

– Но все-таки успел.

– Мне следовало бы сообразить быстрее. Моргенштерн вздохнул. Ник, как всегда, беспощадно к себе придирается.

– Но ты единственный, кто распутал это дело, – напомнил он. – Не стоит есть себя поедом.

– Вы читали газеты? Репортеры в один голос твердили, что она спятила, но никто не видел ее глаз. Кроме меня. Говорю вам, она была так же нормальна, как вы и я. Просто злобная, подлая тварь.

– Да, я читал газеты. Ты прав, ее посчитали сумасшедшей. Впрочем, этого следовало ожидать.