Если она не имеет ничего против ее растрепанного, веселого и беззаботного вида или притворяется, что не замечает стремительно взбегающую навстречу ей по трапу Карин, одетую в костюм Коломбины и спешащую присоединиться к пассажирам — участникам бал-маскарада на освещенной разноцветными фонариками верхней палубе, то Кент Уиллоугби — последний, кто имеет право запретить ей веселиться.

То, что сам он ни при каких обстоятельствах не появлялся непричесанным и не позволял себе суетиться вместе со всеми, не меняло дела. То, что он был постоянно безупречен в своем смокинге и, наверное, скорее умер бы, чем позволил бы себе играть в теннис в одних плавках, также не давало ему права осуждать поведение Карин. Тем не менее он довел нормальную здравомыслящую девушку, воспитанную с исключительной любовью и не пытавшуюся, как, вероятно, ему казалось, взбунтоваться против внушенных ей нравственных правил, до состояния какой-то истеричной боязливости и постоянно беспокоящего ощущения вины. Карин испытывала непреодолимое желание убежать со всех ног, стоило ей завидеть его высокую фигуру, лишь бы не встречаться с его обвиняющим высокомерным взглядом.

Молодые люди вроде Тома Паджета — а к тому времени уже создалось нечто вроде кружка ее обожателей, которые всеми силами стремились постоянно быть рядом с девушкой, — без всяких усилий с ее стороны находили ее прелестной, непосредственной, восхитительной и желанной. Среди мужчин более старшего возраста, восхищающихся ею, — включая того ценителя женской красоты, который однажды охарактеризовал ее, как нежный персик, — тоже постоянно велась негласная борьба за честь пройтись с ней по палубе, оказать ей хоть какую-то услугу или получить дозволение посидеть рядом с ней, пока она читает книгу из судовой библиотеки.

Один Кент Уиллоугби оставался единственным мужчиной, который спасался от нее, как от чумы.