Но голоса, донесшиеся из коридора, прервали столь многообещающее начало. Кеннет убрал руки и, отступив, вновь взял свой бокал, повернулся спиной к дождю, непринужденно опершись на балюстраду, и в ожидании нарушителей их уединения внимательно посмотрел в лицо Марианны. Она обнаружила, что ее пальцы крепко сжимают бокал, и с изумлением поняла, что держала его в руке все это время.

– Для меня ты самая прекрасная из женщин, – пробормотал Кеннет. – И я хочу этой ночи с тобой, как ничего еще не хотел в своей жизни!

Горячая убежденность, звучащая в его голосе, заставила Марианну испуганно вздрогнуть. Что, если ему действительно нужно гораздо большее, чем она могла дать?

– Ты для меня тоже особенный, – призналась Марианна. – Но пойми, пожалуйста…

Он легко прижал палец к ее губам, останавливая слова, произнести которые она считала необходимым.

– У тебя есть ребенок. И ты не хочешь разделить со мной жизнь. Тебе ни к чему еще раз говорить об этом, Марианна. Ты на тысячу ладов давала мне это понять.

– Мне бы хотелось, чтобы все было иначе, Кен. Но так уж сложилось.

Он кивнул.

– Я хочу, чтобы ты знала, как я ценю этот дар… Больше, чем могу выразить словами.

Дар… Какое точное слово! Они дают друг другу самое желанное – чудо, удовольствие, радость обретения того, о чем раньше только мечтали.

– Мама, знаешь что?

Марианну раздирали противоречивые чувства, когда она поворачивалась к подошедшей дочери, которая никогда не станет дочерью Кеннета. Шейла принадлежит своему наследству, и даже она, ее мать, ничего не может с этим поделать, именно оно диктует правила им обеим. В течение нескольких мгновений Марианна роптала на жестокость судьбы, пока не напомнила себе, что Шейла всего лишь невинная жертва. И улыбнулась своей любимой девочке.

– Что я должна знать, Шейла?

Она поставила бокал на балюстраду, готовая выполнить пожелания дочери.