Миссис Хадсон была очень доброй женщиной, и она опекала меня всю мою жизнь, сколько я себя помню, а к моему отцу относилась со странной снисходительностью, выделяя его среди всех наших соседей. К сожалению, добросердечие не делало её умной, так что некоторые её высказывания и речи приводили меня в отчаяние своей, мягко говоря, недалёкостью. Я не был неблагодарен, и в ответ на её заботу платил ей искренней привязанностью, однако не горевал, что мы живём с отцом одни, без глупых женщин с их жалким умишком. Если бы отец не пил, наше существование можно было бы назвать безбедным, но пьянство превращало его в зверя, меня — в бродягу, спасающегося от его беспричинного гнева в самых разных, зачастую неожиданных и опасных местах, а нас обоих — в нищих. В период буйства его могла смирить лишь миссис Хадсон, уговорам которой он подчинялся с поразительной покорностью. Признаюсь, я нередко пользовался её защитой и покровительством, особенно в детстве, но потом старался не злоупотреблять ими, чтобы не потерять независимость и самоуважение. В свои десять лет я приобрёл достаточный жизненный опыт, чтобы не прятаться за женскими юбками. Зато в редкие часы, когда мой отец был трезв и никакие заботы его не грызли, жизнь превращалась в праздник. Каким он был интересным, весёлым, добрым и заботливым! Обычным героем его рассказов был прославленный Робин Гуд. Я, можно сказать, вырос в его незримом обществе, настолько живой образ сумел создать отец в своих историях. А когда я спросил, не в честь ли этого благородного разбойника меня назвали, отец неопределённо промолчал, что можно было растолковать лишь как подтверждение моей догадки.

— … Да, много нагрешил Джон Блэк, — твердила своё миссис Хадсон, словно не слышала моих слов. — То, что делает вор, будь он твоим отцом или кем-то ещё, нельзя назвать благородным занятием, и всегда за это следует расплата на этом свете, на том или на обоих.