У Леонидаса, отличавшегося известной субтильностью, не такого высокого, руки казались изящными, почти женскими. Он не нависал какой-то башней над ее пятью футами двумя дюймами, и она не чувствовала себя рядом с ним маленьким ребенком.

– Сп... пасибо. – Она приложила платок к глазам, голос и руки у нее дрожали.

– Почему у тебя всегда такой вид, словно ты до смерти меня боишься? – проворчал Георгос.

За раздражением в его голосе проскользнуло что-то, заставившее Иви глянуть на него сквозь мокрые ресницы. Но жесткие голубые глаза были отчужденными и холодными.

– Н-нет, я не-не... – прошептала она, однако хриплое заикание опровергало ее слова.

Возможно, этот человек и заслуживал лучшего, чем ее необъяснимая нервозность, возникавшая всякий раз, как он оказывался от нее в пределах метра. После смерти Леонидаса он вел себя с ней просто безупречно – поселил в своем доме, обеспечил всем, что только она могла пожелать, и даже велел своей секретарше подружиться с ней, чтобы она не скучала по женскому обществу.

А сейчас он готов дать ей то, чего не смог бы никто другой, – свою фамилию. Ей и ее ребенку. Фамилию ее любимого Леонидаса.

Ей следовало бы ответить на это благодарностью, а не страхом. В конце концов, он же ничего от нее не ждет. Брак формальный и впоследствии будет расторгнут.

– Тогда улыбнись, – скомандовал он.

Кривая улыбка показала, что актриса из нее неважная. Георгос вздохнул, улыбка Иви тут же угасла, она снова почувствовала себя несчастной. Слезы предательски блестели у нее в глазах.

– Пошли. Нас ждут люди. – Чужие пальца на ее руке были такими же твердыми, как и голос.

– Люди? Но я думала... мне казалось... – Она насторожилась.

– О Господи, да ты меня не так поняла. Люди – это не значит толпа. Всего лишь мать, Янис, Рита, Эмилия и тот, кто будет совершать церемонию. О’кей? – с преувеличенным терпением спросил он.