Ее глаза ответили, что до этого далеко, но она согласно кивнула.

– Так идем?

– Идем, – покорно согласилась она, сумев выговорить это без запинки, что, к ее удивлению, вызвало у него такую же досаду, как ее обычный лепет.

Тут до нее дошло, что брат Леонидаса воспринимает как тяжкое наказание все, связанное с ней, все, что ее касалось. Он старается скрыть, что разочаровался в ней, его тяготит то незавидное положение, в котором он оказался из-за обещания, данного брату. Оказывается, за усвоенной им холодной отстраненной манерой скрывается обычное раздражение.

Это открытие так огорчило ее, что Иви почувствовала необходимость сказать что-нибудь, пока он ведет ее вниз по широкой лестнице.

– Георгос, – начала она, изо всех сил стараясь не споткнуться на его имени.

Он остановился и посмотрел на нее, чего она совсем не хотела. Взгляд холодных голубых глаз пугал ее так же, как все остальное в нем.

– Что?

Ичи облизнула пересохшие губы и отважно начала:

– Я просто хотела, чтобы ты знал, я ценю то, что ты делаешь сегодня. И... и еще заверяю, что избавлю тебя от своей особы как можно скорее.

Ну вот! Ей удалось все сказать и споткнуться всего один раз. У нее даже хватило сил на улыбку при последних словах.

Только все ее усилия напрасны. Ледяной взгляд стал даже холоднее, если только это возможно. Какая досада! Ничего его не радует, наверное, «как можно скорее» еще недостаточно скоро.

– Я думаю, Иви, когда Леонидас взял с меня обещание жениться на тебе, он имел в виду нечто более длительное. Он хотел, чтобы ребенок не просто носил его имя, а рос и воспитывался как настоящий Павлиди. Конечно, ты вольна искать себе другого человека, с которым могла бы разделить свою судьбу, потому-то вначале я и предложил развестись после рождения ребенка. Но я не прошу освободить от этих брачных уз меня.

– Но не могу же я оставаться за тобой замужем, – возразила она. – Не... насовсем же!