Его звали Томас Конкеннан, и был он, как я уже сказала, фермером... И поэтом.

Аманда замолчала. Шаннон тоже хранила гробовое молчание, а когда задала вопрос, голос у нее был напряженный, неуверенный:

- А ты... Виделись ли вы когда-нибудь потом?

- Нет, - ответила мать. - Я писала ему иногда, и он отвечал... - Сжав губы, она пристально посмотрела в лицо дочери и, решившись, продолжила: Вскоре после моего возвращения в Нью-Йорк я поняла, что беременна.

Шаннон затрясла головой, как бы не желая верить.

- Беременна? - переспросила она. Снова тряхнула головой и попыталась высвободить руку из пальцев матери. Она догадывалась уже, что будет сказано дальше, и не хотела этого слышать. - Но... Но зачем?

Разве...

- Я была во власти любви. - Аманда еще крепче, насколько хватало угасающих сил, опять сжала руку дочери. - С самого начала это было сильнее меня.

Никогда до того я и не мечтала, что у меня будет ребенок, что я найду кого-то, кто полюбит меня настолько, чтобы захотеть от меня ребенка. Но сама я очень хотела иметь этого ребенка. О, как хотела! И благодарила бога, что он послал мне такого человека. А печаль и сожаление испытывала лишь потому, что понимала: никогда не разделить мне с Томасом того, что принесла нам наша любовь. Никогда... Снова молчание. И потом:

- Его ответное письмо на мое сообщение о ребенке было полубезумным. Он хотел немедленно бросить все и приехать, потому что я не должна быть одна в такое время, он боится за меня. Я знала, что он сделает то, о чем писал. Но также знала, что это было бы непорядочно по отношению к его семье, неправильно. В то время как моя любовь к нему не была ошибкой. Я написала ему свое последнее письмо, в котором впервые солгала, когда сообщила, что ничего не боюсь, что я не одна и собираюсь уехать из Нью-Йорка...