Они все сидели там, когда появился Ризли, лорд-канцлер, с отрядом стражников. Он нес приказ об аресте королевы, который король подписал еще до своего визита в ее спальные покои.

Мой отец пришел в ярость, увидев канцлера со стражниками. Он в бешенстве закричал, что они скоты, идиоты и негодяи и пусть лучше убираются вон с его глаз, иначе им придется держать ответ, как это они осмелились нарушить его покой, когда он наслаждается обществом королевы.

При всей своей нелюбви к Ризли я ощутила нечто вроде жалости к нему. Очевидно, королева испытывала те же самые чувства: она пробормотала, что, должно быть, произошла какая-то ошибка.

Мой отец очень легко переходил от свирепой ярости к сентиментальности.

— Ах, добрая душа, — воскликнул он. — Ты даже не представляешь себе, Кэт, сколь мало он заслуживает жалости, особенно от тебя. Он был так жесток к тебе… как и другие…

Дорогой мой отец, думала я. А как вы сами вели себя по отношению к женщине, которая всегда была вам верной и преданной женой!.. Никогда не выйду замуж, решила я про себя. Никогда не позволю мужчине властвовать над собой.

Тот инцидент благополучно разрешился, но мой отец уже не вернул своего расположения ни Ризли, ни Гардинеру, которому он стал выказывать оскорбительное пренебрежение. Снисходительно отнесясь к собственному участию в этом деле, он нашел в лице Гардинера козла отпущения.

Но в воздухе по-прежнему так и витала опасность; и часто, когда мы с мачехой сидели за нашим рукоделием, я смотрела на ее спокойное лицо и размышляла, как близко она подошла к тому порогу, за которым оборвалась жизнь Анны Болейн и Катарины Ховард.

Весь следующий год не было дня, когда бы я чувствовала себя совершенно спокойно.