— Молчи, Модест, не мельтеши, — прервал его усач в серой шинели, — а что натуру такую мне углядел — спасибо, хвалю, за это обещаю тебя увековечить. Но потом, после юбилея.
Он, не глядя, схватил Модеста за лацкан пальто, притянул его к себе и трижды смачно облобызал куда попало, не сводя глаз с англичанина. Отпихнув свою жертву в сторону, отчего Багулин едва не рухнул на ступени, Закряжный неожиданно поклонился в пояс Чарльзу Стрейсноу, резко выпрямился и смело взял англичанина за плечи.
— I don't understand you, — отпрянул тот, его маленький пунцовый рот под странными, кошачьими, словно прилипшими над верхней губой усами скривился. — What's the matter?
— По-голландски чешет, ишь ты, — одобрительно хмыкнул, глянув на смешавшегося Багулина, усач. — И чего он топорщится? Ну да, мы люди простые, расейские, православные. А отказать в братском христианском поцелуе сегодня и собака не может…
Он резко дернул к себе оторопевшего мистера Стрейсноу и одарил его тремя звучными поцелуями.
— Неужели живой? Неужели настоящий? — забегал вновь вокруг англичанина Модест Багулин. — Хоть я особа и незначительная, а нельзя ли и мне похристосоваться с этим чудом?
— Христос Воскресе! — требовательно произнес Закряжный, тряхнув буйной шевелюрой. — Не отвечает… Как бы объяснить ему, что он должен отправиться ко мне? Непременно, сию же минуту. Если он не согласится, то я последую за ним, буду ходить по пятам, пока он не сообразит, чего от него хотят. Эх, жаль, голландского не знаю… Ты же, Модестушка, не выпускай его из виду, нам терять его нельзя…