Она могла целый день пролежать в кровати, не замечая движения времени. Она замкнулась в своем горе, окружающий мир перестал для нее существовать. А в ее душе росло чувство вины перед Джоном за то, что она была слишком холодна и осторожна, не проявляя зачастую своих порывов, сдерживая себя. Она должна была жить так, словно каждый день — последний, дарить Джону радость и любовь, не пряча чувств. Должна была… Эти горькие мысли усиливали депрессию и отчаяние Дайаны.

— Ты ни в чем не виновата, Ди, пора уже прекратить себя мучить! Хватит, хватит, Ди! Надо жить дальше! — Эти слова ее подруги Нэнси разорвали вязкую тьму жалкого существования Дайаны и прозвучали почти святотатственно.

— Уходи, Нэнси, я никого не хочу видеть.

Дайана лежала на кровати, там, где тени были особенно густы, и Нэнси ничего не могла разглядеть. Она решительно шагнула к окну и распахнула тяжелые портьеры. Оглянувшись, она вскрикнула от ужаса.

— Что ты с собой сделала, Дайана?!

С этого дня началось возвращение Дайаны к нормальной жизни, и этот процесс неотступно контролировала Нэнси. Уже потом Дайане было мучительно стыдно за свое поведение, свою слабохарактерность и за слова, которых она наговорила Нэнси, сопротивляясь упорству подруги. Целеустремленности Нэнси и ее энергии можно было только позавидовать. А ее жертвенность вызывала огромное уважение: количество времени и усилий, потраченных на Дайану, оказалось выше всех допустимых норм. Нэнси подключила к выздоровлению Дайаны всех ее многочисленных друзей и знакомых, а также Марка, друга Джона. Дайана испытывала к Нэнси огромную благодарность, но, как только она пыталась попросить прощения за все причиненные подруге беспокойства, Нэнси просто махнула рукой.

— О, Ди, перестать. Ты же моя подруга… — Нэнси тепло улыбнулась. — И даже больше чем подруга.

— Спасибо, Нэнси. Я так люблю тебя.

Дайане потребовался почти год, чтобы смириться со смертью Джона.