К продюсеру она попала по рекомендации знакомого фотографа – его работы тоже не удовлетворили американца. По кислой мине, не сходившей с лица Рики, она поняла, что и ей не удалось обскакать своих коллег.

Впрочем, сейчас Дебору огорчало даже не это, а черно-белый ковер из ее работ на полу. Среди них было сумрачное лицо ее мужа; его глаза – светлосерые, так хорошо сочетающиеся с черными как смоль волосами – казалось, смотрели прямо на нее. Он словно хотел сказать – «вот видишь…».

Она никогда не соглашалась с мнением Саймона, даже если он был абсолютно прав. В этом состояла основная проблема их брака: ее всегда захлестывали эмоции, она отвергала его разумные и трезвые доводы, холодную оценку фактов. Черт побери, Саймон, думала Дебора, не надо ничего говорить; ведь ты не представляешь, каково мне сейчас… Но окажись она в ту минуту каким-то чудом одна, как бы она зарыдала, захлебываясь горечью, ведь теперь она убедилась в его правоте.

А он сейчас находился в сорока пяти милях от нее, в Кембридже. И в эту минуту, должно быть, с присущей ему бесстрастной, клинической точностью изучал очередной труп и набор рентгеновских снимков, пытаясь определить, каким орудием преступник ударил девушку в лицо.

Так что, когда Ричи Рика произнес со вздохом мученика – о'кей, кое-какой талантишко у нее имеется, но хочет ли она услышать правду? – все эти картинки ломаного гроша не стоят, – она не оскорбилась так, как могла бы. Угольки раздражения вспыхнули ярким пламенем уже потом, когда он, поднимаясь, сдвинул свой стул так, что одна из ножек проткнула чеканное лицо отца Деборы, вошла в его щеку и разорвала ее от скулы до носа.