Она жадно вдохнула — как будто целые сутки не курила — и улыбнулась почти блаженной улыбкой.
— На, возьми, — протянула сигарету.
— Спасибо, я курил только что.
— Как хочешь. А ты ничего. — Она скосила на него глаза, в первый раз посмотрела оценивающе. — Нормальный. Я бы ни за что не подумала, что ты разрешишь мне здесь курить.
«Я бы и сам…» — подумал Алексей.
— Тебе ведь попадет за это, если нас сейчас увидят.
Она сказала это вполне равнодушно, но ему почему-то почудился какой-то странный смысл в словах «если нас сейчас увидят». На самом деле — если их сейчас увидят?
— Мне-то что. Тебе попадет — уроки прогуливаешь, куришь. На стол вот залезла, сидишь…
— Да мне плевать. Тебя зовут-то как?
Она снова убрала с лица челку, снова тем же движением стряхнула пепел, не глядя, розовым поблескивающим ноготком. Он почему-то — наверное, впервые в жизни — почувствовал себя каким-то деревенским увальнем, который не знает, с какой стороны подойти к понравившейся красавице. На роль понравившейся красавицы она явно не подходила — главным образом по возрасту, что полностью исключало всякую возможность рассмотрения иных параметров. Она вела себя — и это, видимо, шло от внутреннего ее ощущения — так, как будто это он, а не она пребывает в двенадцатилетнем возрасте. Она говорила так же небрежно, как стряхивала пепел, как убирала челку, — как будто в жизни для нее абсолютно ничего не имело значения.
— Ты лучше скажи, сколько тебе лет, а? — спросил он насмешливо, пытаясь подражать ее небрежности и чувствуя, что у него получается лишь жалкая копия с неподражаемого оригинала.