– А... понятно. – Макс покраснел и передал ей Либби.

Джулия подошла к кушетке у окна. Зачем откладывать кормление? Да и стесняться Макса не к чему. Он увидит то, что видел не один раз. Она села, подложила с двух сторон подушки для детей, подняла джемпер и, расстегнув лифчик, приложила девочек к груди.

Макс не знал, куда девать глаза. Вернее, знал. Знал, куда ему хочется смотреть. Но, наверное, это неделикатно! Господи! О какой деликатности можно говорить? Хотя все равно нельзя сидеть и вот так на нее пялиться.

– Чайник кипит. Я бы хотела чашку чая, – сказала Джулия.

– А... конечно.

Он встал, подошел к плите, поднял чайник и... стал искать, куда его поставить. На крышку? Он снял крышку и увидел, что сбоку на плите есть место. Дурацкое устройство! Почему нельзя было завести электрический чайник?

– Где кружки?

– Над раковиной. А чай в чайнице рядом с плитой. А молоко в холодильнике в кладовке. Пожалуйста, добавь в мою чашку немного холодной воды.

Он продел все, как ему было велено – пришлось дважды перешагивать через собаку, – и протянул Джулии кружку.

– Спасибо. Поставь на стол.

Макс смотрел, как детские ротики сосут грудь, видел ободки молока на их губках. Толстые пальчики теребили набухшие белые груди, которые выглядели намного больше, чем раньше. Сквозь кожу просвечивали голубые прожилки. Во всем этом было что-то первобытное, исконное, основательное. Он был потрясен.

А он в этом процессе не участвует. Его обманули.

Он отвернулся, взял кружку и стал пить чай, прислонившись к теплой плите. Почему-то его до костей пробирал холод. И еще он задыхался от злости.

Он был настолько зол, что мог что-нибудь разбить. Или ударить. Дверь? Стену? Но не Джулз. Никогда. И неважно, как сильно она его разозлила.

– Макс?

Он посмотрел на нее.

– Ты не мог бы забрать от меня Аву? Она наелась, и ей нужно отрыгнуть. Походи с ней немножко, хорошо? Ой, возьми вот это – она может срыгнуть на тебя.