Час работы у Мюллера? Ну, натурщица! Ну и что? Сущий пустяк в сравнении с тем, что ждет впереди».

Миранда повеселела, но скоро снова впала в уныние. В центре было многолюдней, чем обычно. «Все улыбались, наверное, потому что пришла весна. Она могла бы тоже радоваться, если бы… Если бы не эта отчаянная тревога, она бы тоже шла не спеша, разглядывая витрины и улыбаясь. Так ждала весны! Самые трудные месяцы позади, а такая тоска! Щемило в груди…»

Когда с деревьев опали листья, и голые ветки беззащитно качались на ветру в холодном зимнем свете, она ждала, что придет весна, каналы очистятся ото льда, васильковым цветом расцветет небо, ласковое северное солнышко засверкает и отогреет все вокруг.

И, правда, в одно прекрасное утро Северное море проснулось и легонько вздохнуло. Зашумел, пронесся нежно-горьковатый ветерок с запахом раскрывшихся почек… и старый город обрадовался и помолодел. Расплылись в улыбке румяные рожицы тюльпанов. Таращатся на мир веселым глазом сквозь умытые окна цветочных магазинов, трогательно важничают в накрахмаленных воланах ослепительно белых занавесок…

— Правда, красивый город? — спросила Майна, когда, проснувшись, увидела свою подругу, прильнувшую к окну.

Миранда, облокотившись локтями на подоконник и обняв ладонями подбородок, стояла на коленях на скамейке перед окном и любовалась неброской, торжественно-спокойной красотой пейзажа.

«Говорят, Амстердам — Северная Венеция, — думала она. — Зачем нужно все обязательно сравнивать? Что за дурная манера! Венеция — это Венеция, Амстердам — это Амстердам, и другого похожего города быть не может».

— Впечатляет, — сказала Майна, уставившись в потолок. — Я думаю, такое мог бы написать только Рембрандт.

Миранда лукаво глянула на подругу:

— Именно Рембрандт и смог передать всю прелесть и тонкость жизни. Ты это хочешь сказать? Изумительный город!