Она снова подумала о Джоне, и боль стрелой пронзила мозг. Он всегда был такой. Всегда. С самого начала. Все эти няньки ничего не могли с ним поделать. Он никогда не слушал ее, свою мать. Всегда стремился навязать свою волю окружающим, делал то, что хотел, что ему нравилось.
Она вспомнила о том, как отправила его в школу-интернат на год раньше положенного срока, чувствуя, что не справится с ним. Он не скучал по мне, вспомнила она, напротив, он упивался своей свободой, независимостью; он обрел новые объекты для завоевания, получил возможность подчинять себе или колотить ровесников, изумлять учителей или насмехаться над ними в зависимости от настроения. И затем в его жизни появилась музыка, игра на фортепиано.
— Боже! — нарушил тишину комнаты ее голос.— Это кошмарное пианино!
Он увидел инструмент в пятилетнем возрасте, пытался сыграть на нем и потерпел неудачу. Этого оказалось достаточно. Он успокоился лишь тогда, когда овладел фортепиано в совершенстве; даже сейчас она помнила бесконечные упражнения, выматывавшие ей нервы. Позже появились девушки. Каждая из них представляла собой вызов; когда он подрос настолько, чтобы замечать их, его взору открылся целый мир, ждущий, чтобы он покорил его. Она боялась, как бы он не угодил в какой-нибудь ужасный переплет, грозила в случае неприятностей отправить его к отцу; насмешливое, ироничное отношение Джона к ее опасениям причиняло ей боль. Она до сих пор слышала его смех. Ему не было дела до ее чувств! Когда Джону исполнилось всего девятнадцать, произошел эпизод с маленькой стервой-гречанкой из ресторана, расположенного в Сохо,— безрассудный брак, пренебрежение карьерой, ждавшей его в Сити...