Потом покосившуюся оранжерею.

– Дожидается ремонта, – пробормотал он.

Девушка споткнулась о разбитый булыжник, метнула на Генри косой взгляд, и он посмотрел на нее с невинным выражением простачка.

Вдруг в доме завыла собака. Завыла горестно и протяжно.

– Собака Баскервилей, – вырвалось у Гиты, и она слегка передернула плечами.

Вой сменился возбужденным лаем, и она вдруг подумала о том, что судьба каждого человека, возможно, действительно предопределена заранее. В тот самый день, когда она родилась, в небесной книге судеб, вероятно, была расписана вся ее будущая жизнь. И то, что в такой-то день такого-то года она встретится с Генри Шелдрэйком. И то, что вскоре после знакомства она позволит отвести себя к нему домой. И соблазнить.

– У тебя вид испуганной девочки.

– Но я и вправду напугана! – воскликнула она. Он только улыбнулся и открыл дверь черного хода дома, оставленную незапертой.

– Красть все равно нечего, – объяснил он с непроницаемым лицом.

Проведя ее через нагромождение резиновых сапог и садовых инструментов, он поднял упавшую с вешалки куртку и открыл еще одну дверь, ведущую в кухню.

– Не бойся, собаки тебя не тронут.

Она остановилась и посмотрела на него.

– Собаки? Во множественном числе?

– Их две. Моя семья уехала на несколько дней.

– Семья… это кто?

– Моя мать и ее муж, то есть мой отчим.

– И ты живешь здесь и кормишь собак?

– Да. – И соблазняю соседку, казалось, говорило выражение его глаз.

Жарко вспыхнув, она проследовала за ним на кухню. И собаки тут же умолкли.

Застыв на месте, она посмотрела на двух сидящих посередине комнаты псов – навострившую уши, черную немецкую овчарку, явно не чистопородную, но с выражением армейского сержанта на посту, бдительного и готового к отпору, и другую собаку, похожую на колли, которая была взволнована и возбуждена.

– Они, кажется, провинились, – пробормотала Гита.

– Скорее всего, что-нибудь натворили с мебелью.