Дендридж-Хаус, Лондон. 3 августа 1816 года

Нежно зашуршав складками шелкового платья, Анна Тракстон стянула левую перчатку и выплеснула содержимое стакана с оранжадом в похотливую физиономию виконта Нортленда.

К ее огромному удовольствию, лорд-коротышка отшатнулся, запутался в собственных ногах и опрокинул вазу с развесистым деревом, ту самую, за которую он увлек ее, посулив работу. Он барахтался в рассыпавшейся земле и мокрых листьях. Музыка затихла.

Она поставила на столик пустой стакан и натянула перчатку.

— Боже, — в наступившей тишине ее голос был отчетливо слышен, — бедного виконта уже и ноги не держат!

Кто-то захихикал. Тупость Нортленда была общеизвестна. Некоторые знали о его похотливости; слово «нет» для него означало «ну же, возьми меня, жеребец! «.

Спустя секунду мамаша виконта озабоченной рысцой потрусила к своему несчастному сыну. Никому еще не удавалось так его осадить. Слуги подняли растение и убрали мусор. Танцующие опять закружились под музыку.

— Чертов дурак, — бормотала Анна, с натянутой улыбкой проскользнув мимо виконта, которому его матушка носовым платком вытирала лицо.

Какой несчастной она чувствовала себя! Отсутствие денег делало ее беззащитной перед мужчинами, подобными виконту. И конечно, ей не следовало сюда приходить. Ведь знала же! Но вечер у Дендриджей обещал быть волшебным, и Люсинда Дендридж, ее подруга, все-таки уговорила ее, а она не устояла. От досады у Анны разболелась голова. Она сохраняла на лице подобие улыбки. Еще недавно она была завсегдатаем подобных вечеринок: имя, положение и чистота крови. Но с прошлого года, когда она была вынуждена стать гувернанткой, — ее общественное положение изменилось и ее уже не принимали как свою.