– Ты убедишься сам, Флетч, если сравнишь наш королевский двор и французский. Наш двор – образец добродетели, тогда как при французском дворе – что ни день, то скандал. Мама говорит…

– Уверяю тебя, английский двор точно также погряз в скандалах, как и французский, просто с континента он кажется чище и лучше, чем на самом деле. Из-за естественной преграды – Ла-Манша – сюда не доходят сплетни из Лондона, а парижские сплетни остаются достоянием французов.

– То есть ты считаешь, – немного подумав, продолжала Поппи, – что весь этот шум на прошлой неделе по поводу флирта леди Серрар с Л'Ану…

– Вот именно. В Англии о нем ничего не слышали, в то время как в Париже мы несколько дней только и делали, что обсуждали слухи о прегрешениях леди Серрар, хотя скандал улегся сам собой. Мы точно так же остаемся в неведении относительно событий при английском дворе, как англичане – относительно предполагаемого падения леди Серрар.

– Ты прав, – сдалась Поппи.

Он ухмыльнулся, и у нее перехватило дыхание – как он все-таки красив! Поппи не покидала мучительная мысль, что для нее он слишком хорош.

Она помнила, как устремлялись к Флетчу взгляды всех французских дам, включая саму графиню Пеллонье, стоило ему появиться на светском рауте. Герцог же, казалось, совсем не замечал их восхищения, но Поппи-то все прекрасно видела. Сейчас, на колокольне, она просто умирала от любви – так невероятно красивы были глаза возлюбленного и его стройное, грациозное тело. Флетч вообще славился умением красиво двигаться. Однажды Поппи услышала, что одна из дам со вздохом сказала: «Как приятно смотреть на герцога Флетчера, когда он отвешивает поклоны! Его тело – образец совершенства». Удивительно, что такой красавец мог влюбиться в нее, коротышку Поппи, столь же нелепую, как и ее уменьшительное имя.

Эта мысль волновала не только ее. Дамы-француженки частенько бросали на молоденькую англичанку оценивающие взгляды и шептались, прикрывшись веерами. Вслух же они осыпали Поппи похвалами за «ловкость и сообразительность» и называли mignonne,