Наша очередь подошла за сорок минут до закрытия банка.

– Когда я смогу снять оставшиеся деньги? – дернувшись лицом, спросил Георгий. Его руки мелко дрожали. Мое сердце заходилось от жалости: никогда я не видела деда таким потерянным.

– Не знаю, – равнодушно, на автомате, отозвалась операционистка, уставшая целый день отвечать на один и тот же вопрос. – Ждите указа.

– Сколько ждать? – Георгий говорил громко, потому что плохо слышал, и ему казалось, что его тоже не слышно. – Мне восемьдесят лет.

– Не кричите, – поджала губы операционистка. – Напишите распоряжение на близких родственников. От меня ничего не зависит. Я всего лишь выполняю свою работу.

– Вы-то наверняка свое все и забрали, и поменяли! – с ненавистью произнесла стоявшая за нами тетка в телогрейке. – А я вот больная цельный день на морозе проторчала! – И зашлась в надсадном кашле.

Операционистка поджала губы, но сделала вид, что не слышит.

– Не волнуйся, отдадут. Просто чуть позже, – попыталась я успокоить Георгия.

– Сволочи! – вдруг громко выкрикнул дед. – Все наше правительство, власть эта поганая – сволочи. Семьдесят лет людей обирают, гнобят, с дерьмом смешивают, и все мало! Ну, пусть подавятся этими деньгами, пусть все забирают – не впервой! Какую страну просрали, разворовали, разорили…

И, ссутулившись, поник, вытащил смятый платок, вытер лицо.

– Пап, не надо… – попросила мама.

Неприметный человек в штатском моментально вырос возле нас, придержал деда за локоть и тихонько произнес:

– Спокойно, гражданин, не надо шуметь.