- Ты хочешь сказать, в свою работу? - сухо поправил Уорнер. - Трудно представить, что Изабель могла увлечься человеком.

- Ты рисуешь ее в слишком холодных тонах, - возразила Линда. То обстоятельство, что он говорил истинную правду, не имело никакого значения. Дочь почувствовала, что в данной ситуации обязана защитить мать.

- Хочешь сказать, я не прав? - гнул свою линию Филипп. - Ты помнишь, чтобы твоя мать хоть раз приласкала тебя, поиграла со своей единственной дочерью? Насколько я знаю, тебя отправили в школу в пять лет и предоставили самой себе. Есть что возразить?

- Ты… ты не знал их, - пробормотала Линда. Возразить действительно было нечего. Но очень не хотелось соглашаться с ним, а тем более поддаваться жалости к самой себе. Жестоко со стороны Уорнера бередить старые раны. Свою боль дочь Джона и Изабель запрятала глубоко-глубоко много лет назад. И отлично научилась справляться с жизнью. - Вообще-то я говорила о доме.

- Дом - ничто без его обитателей. Особенно этот дом. - Филипп откинулся назад, созерцая насыщенный цвет содержимого своего бокала. - Мой отец ценил свою крепость превыше других ценностей. А мне всегда казалось, что люди, жившие здесь, больше походили на призраков. Отец упорно изживал в себе все добрые, человеческие чувства и эмоции. - Уорнер взглянул на девушку и неожиданно усмехнулся. - Ты не выжила бы здесь, Линда Бекли. Мой отец учинил бы тебе приличную взбучку только за один твой вызывающий вид.

- Ты… ты не любил его? - спросила Линда.

Жесткие нотки, проскользнувшие в его голосе, удивили. Девушка признавала, что равнодушна к своим родителям - так же, впрочем, как и они к ней, - но уж если быть до конца честной, она не испытывала к ним такой неприязни, какую выражал сейчас к своим родителям ее собеседник.

- Я ненавидел его, - откровенно признался Филипп. - Мне было пять лет, когда умерла мать. И все-таки я помню ее. Помню бледное лицо, вечный страх загнанного зверька в глазах. Оглядываясь назад, я понимаю, почему мама прожила так мало. Даже ради меня она не хотела жить.