Впереди сквозь путаницу причудливо искривленных стволов и ветвей различила она свет — еле видимый, призрачный. И возник Звук. Пронзительный детский плач, жалобный и отчаянный. Не чувствуя ни рук ни ног, Памела рванулась вперед. Может быть, на этот раз… на этот раз она успеет?

Теперь гибкие ветви, словно когтистые хищные лапы, хватали за плечи, стараясь остановить, не пустить дальше. Но она не сдавалась, переступив предел сил человеческих, разрывая объятия призрачных рук, обретая крылья… Младенческий плач делался все слабее, тише и глуше… Казалось, вот-вот…

— Чего ты хочешь? — Седовласая женщина в белом халате устремила на нее сквозь очки взгляд серьезных серых глаз, всезнающих и печальных. — Твой мальчик умер. Я сожалею…

Младенец не плакал больше. В наступившей тишине услышала Памела собственный отчаянный крик.

Она проснулась в холодном липком поту, прижала руки к груди, силясь сдержать рыдания, и тотчас отдернула их. До грудей невозможно было дотронуться — они налились, соски одеревенели и невыносимо ныли… Прерывисто вздохнув, Памела спрятала в ладонях заплаканное лицо.

Такое случалось с нею не впервые. Она знала, что через полчаса от надсадной боли, угнездившейся в груди, и следа не останется. Куда хуже обстояло дело с другой болью, неистребимой никакими средствами…

Когда Памела взглянула на часы, оказалось, что проспала она всего-навсего полтора часа. Высвобождаясь из цепких объятий кошмара, она вылезла из-под влажной простыни и, накинув халат, снова направилась под спасительный душ. Проходя мимо соседней спальни, она заметила, что дверь приоткрыта, и успела увидеть край постели и чью-то розовую пятку, выглядывающую из-под одеяла. Стараясь не шуметь, Памела скользнула в ванную и тихо прикрыла за собой дверь.

Выйдя оттуда минут пятнадцать спустя, она обнаружила в гостиной необыкновенно хорошенькую загорелую блондинку лет двадцати, в коротеньком шелковом халатике персикового цвета. Забравшись с ногами на диван, обитый золотистым шелком, она лучезарно улыбалась.