Пышногрудая и кареглазая Туся Тимошкина, не отрывая томного взгляда от окна, нашарила на полке заварочный чайник и раздраженно сунула его Лене Синельниковой в протянутую руку. Лена обреченно вздохнула и полезла за кастрюлькой сама. Туся пристроила бюст на подоконник и подперла руками румяные щеки.

— Только не ври, Синельникова, что сама ни разочка туда не посмотрела. Такой мужик у нее под боком целую неделю, а она… О-ой, спина какая, не могу, умираю!

Лена Синельникова с возмущением посмотрела на извивающуюся в конвульсиях подругу своего детства.

— Тимошкина! Ты ведешь себя непристойно. Слезай с окна. И позволь заметить, что подглядывать за соседями…

— Это самое интересное занятие в мире. Везет тебе, Ленка! А у меня с одной стороны бабка Вера с панталонами на веревке, а с другой — забор до небес.

Лена обреченно вздохнула. Туська Тимошкина была ее подругой детства с первого класса, то есть последние двадцать семь лет, а это уже срок, знаете ли. Тут не обойтись простым «Я с тобой больше не разговариваю!».

— Тусь, я не понимаю, чего такого интересного в том, что делает ЭТОТ ЧЕЛОВЕК. Ты же хотела научиться печь этот бисквит, так вот давай-ка мы с тобой…

— Он поливает свой газончик. На нем потертые полотняные брюки цвета хаки, которые держатся… ой, даже боюсь предполагать, на чем именно они держатся, потому что его задница из них выглядывает ровно настолько, чтобы я кончила прямо на подоконнике…

— Тимошкина!!!

— А еще на нем нет рубашки, и под загорелой кожей переливаются такие мускулы, что у меня просто нет другого пути, как все-таки кончить на подоконнике…

— Хватит!

— А что это мы так дышим? И почему это мы такие румяные? Только не ври, что от печки, она еще не включена. Слушай, Ленка, ну колись, неужели тебе не хочется узнать Макса Сухомлинова поближе? Потрясающий мужик, неженатый, живет по соседству…

— Вот это меня и раздражает больше всего.