Я сидел на краю постели, а Клотта стояла передо мной на коленях. Я с ужасом чувствовал, что от жуткого перенапряжения последних дней мой конёк отнюдь не закусил удила. Но Клотта ласково брала его в сложенные горсточкой ладошки, дула на него, что-то ласково говорила, прикасалась кончиком горячего язычка. И эти «заклинания» не могли не возыметь действия. Через какое-то время напряжение стало почти мучительным, и я почувствовал, что дело пошло всерьез.

То мне казалось, что член мой ненароком угодил в трубу работающего пылесоса, то его словно охаживали пусть мягкой и нежной, но всё же тёркой. Я проваливался, выныривал и проваливался вновь… Разрядка не сняла напряжения — ни малейшим образом.

Я сразу же захотел ее опять, но на сей раз полноценно — как мужчина женщину, а не как вокзальный искатель минетных пятиминуток. Однако она комичным жестом приложила пальчик к губам — к тем, что в низу лобка — мол, нельзя.

Я развернул ее к себе спиной и сполз с кровати на пол. Теперь уже на коленях стоял я. Припав щекой к горячему черному мрамору ее ягодиц, я наклонил мою Клотту вперед. Но и языком войти в нее мне не было позволено — своего «мышонка» Клотта спрятала под ладошкой. Лишь второе, более тесное отверстие, открылось для моих ласк. И я припал к нему иссохшим ртом, как путник к роднику. И сейчас, по прошествии уже нескольких лет, я точно знаю, что никогда в жизни не испытаю большего наслаждения, лаская сам. А тогда я почувствовал, как ягодицы Клотты напряглись, ноги чуть согнулись в коленях — она наклонялась вперед все ниже и ниже. И через мгновение я с удивлением вновь ощутил ее пухлые губы на своем по-прежнему напряженном члене. И лишь вторая разрядка дала мне успокоение.

«Ты хороший, — сказала она, по-своему ломая английские слова, — но мне пора уходить: отцу скоро в море».

Действительно, этот чертов Чокер-Джеймстаун уже начал оживать. Я был уверен, что через несколько часов увижу Клотту вновь. На прощание я дал ей несколько купюр. Но когда проснулся под уже палящими полосами солнца, проникавшего внутрь, то с удивлением обнаружил деньги на тумбочке. «Мы разочлись, — словно говорила мне этим независимая девчонка, — никто никому не должен».