— Да, пожалуйста, — быстро сказал он и отвернулся, якобы занятый помешиванием соуса. Почему это все еще трогает его? У Брук Лоуренс улыбка, может быть, действительно как у ангела, но и только. Где-то в глубине души он всегда это знал, даже когда бегал за ней с упорством, состоявшим из девяти частей тестостерона и одной части здравого смысла.

Как, ради всего святого, он сможет сказать этой девчушке, которую любит так сильно, что его сердце готово разорваться, даже когда он просто смотрит на нее, — как сможет сказать, что мама никогда ее не хотела, что отдала ее ему и ушла, не оглянувшись, на следующий день после того, как произвела свою дочь на свет?

Он не думал, что она так поступит. Считал, что лишь только она возьмет ребенка на руки, так сразу его полюбит.

Нет. Он никогда не сможет сказать Люси, как все было. Но Клэр Грэхэм права — придется открыть хотя бы такую долю правды, какую она выдержит. Потом, когда подрастет, пусть сама обратится к Брук со всеми «почему». Спросит, как та могла так поступить. Тогда, возможно, и ему перепадет толика объяснений, потому что он так и не понял мотивов этого поступка.

А сейчас надо хоть как-то поговорить об этом с Люси, пока она не нафантазировала чего-нибудь невероятного. Он уставился в кастрюлю, словно ждал вдохновения от ее содержимого. Увы…

— Люси…

— Что мы едим? — Она обхватила его за талию длинной, тонкой рукой и, встав на цыпочки, заглянула в кастрюлю.

— Спагетти карбонария.

— О, вкуснятина. Можно мне запивать кока-колой?

Он посмотрел на нее сверху вниз, и у него не хватило храбрости для разговора.

— Если мне будет можно пивом.

— Фу. Пиво отвратительное.

— Да? А ты откуда знаешь, какой у пива вкус?

Она хихикнула, и от этого его сердце, как всегда, дрогнуло.