– Да ответь же мне! – взревел он, и Кэтрин испытала минутное облегчение оттого, что дети уже ушли. Они неминуемо свалились бы в воду от страха.

– И что я должна сказать? – со злостью рявкнула она.

Злость помогала. Она отвлекала от боли; она отвлекала от фантазий, будто правда, может быть, вызвала бы в нем иные чувства, а не только ненависть или жалость.

– Я хочу знать, бросаешь ли ты меня потому, что у тебя есть другой!

– Если ты именно это хочешь от меня услышать, тогда я скажу! – взвилась она в ответ, и его лицо потемнело от ярости. Он стиснул руками ее плечи, и она почувствовала, как пальцы вдавились в ее кожу.

– Да! – прорычал он. – Я хочу это услышать!

– Что ж, отлично! Я не могу выйти за тебя потому, что у меня есть другой. Доволен?

Едва договорив, она уже пожалела о сказанном. Открыла рот, чтобы все опровергнуть, но он не дал ей этой возможности.

– Вполне доволен, – вскипел он. – Ты связалась со мной, чтобы заставить его ревновать? Ну, и как, сработало, Кэтрин?

– Это ты заставил меня такое сказать, – возразила она, ощущая, как в нее потихоньку вползают давно пережитые чувства безнадежности и отчаянья. Злость ее растаяла, как роса на жарком солнце. Кэтрин очень редко теряла самообладание. За долгие годы жизни с матерью она научилась держать себя в руках. С раннего детства она узнала на опыте, что слова, сказанные в запальчивости, ранят сильнее всего и их труднее всего взять обратно.

– Я в каком-то смысле даже рад, что встретил тебя, – произнес Доминик, вставая, и в его движениях теперь чувствовалось спокойствие, не менее устрашающее, нежели ярость, недавно искажавшая его лицо. – Я получил от тебя ценный урок. Ложь не всегда очевидна.