Hемногие обладают способностью активно и плодотворно работать без заметных надежд на публикацию. Я знал, и знаю многих людей, которые делали неплохую вещь, а ее не публиковали. Эти писатели думали, что в произведении что-то не то, садились и переделывали второй, третий, пятый, седьмой раз. Да и материальный фактор не нужно сбрасывать со счета. Hемногие находили в себе силы уйти в сторожа или еще куда-нибудь, где можно писать. Подавляющее большинство сидело на инженерных должностях, отбывало трудовую повинность, чаще всего ничего не делая. Я сам тому живой пример. Лет семь я убил на сидение по разным конторам, а писать мог в редкие утренние или вечерние часы. Тогда дневная продукция такого писателя выражается в 2–3 строчках и запас рукописей был очень небогат. Лев Толстой написал 80 томов, но он был графом, и ему не приходилось заботиться об обеде. В результате у меня к 40 годам, когда тот же Лев Толстой уже имел 120 листов "Войны и мира", было написано листов сорок. В том же самом положении находятся и все мои сверстники.

Корр.: — Сейчас никто не давит на творческих людей, но шедевров что-то не видно. Что вы об этой стороне вопроса думаете?

С. Логинов: — Хорошие произведения появляются в такой же пропорции, что и раньше. Внешнее давление не играет никакой роли. За застойные годы накопились какие-то произведения. Мало, но накопились. И сейчас они все сразу выброшены в свет. Мы в один год получили представление о том, что было сделано за последние 20 лет, а за один год такой волны не получить. Испытание удачей более опасно, чем испытание тяготами. Hекоторые его не выдержали, но подавляющее большинство людей, которые прежде писали серьезно, вдумчиво, так и продолжают писать.

Корр.: — Ваши литературные пристрастия к западной и советской фантастике? Любимые авторы и произведения?

С. Логинов: — Когда-то журнал "Парус" задавал своим авторам вопрос о десяти книгах, которые потрясли их внутренний мир.