С. Логинов: — Я всю жизнь писал только то, что мне было интересно. Hа заказ мною написана пара очерков, и хотя эти очерки не хуже и не лучше других, мне почему-то стыдно их видеть. Видимо, потому, что не душа заболела это написать, а меня попросили, так как считали, что я смогу справиться с этой темой. И я смог, и это опубликовали. Сейчас я пишу то, что мне действительно по-настоящему интересно. А вот когда вещь закончена, перешла на бумагу, когда ее перепечатываешь по ГОСТу, то начинаешь думать: кому эта вещь может подойти? Где есть шанс напечататься? И, конечно, предпринимаешь попытки опубликовать ее. Первый рассказ мой был опубликован в 75-м году — журнальная публикация, второй в 81-м. Шесть лет перерыва! Hо эти шесть лет я активно работал, и многое из того, что было написано тогда, в последние два года увидело свет. Так как писал я тогда в стол? Hет, конечно. Я предлагал рукописи, но время было такое, что они не проходили.

Корр.: — Сейчас пошла волна переводной и советской фантастики. Как вы оцениваете это: качественным или количественным скачком?

С. Логинов: — Этот поток тяжело оценивать, так как взметнулся-то поток серости. Серость писать легко.

Малышев, например, я не знаю, как он работает, но пишет много. Я ткнулся в его тексты и "духом возмутился, зачем читать учился". Такие вещи гнать можно погонными метрами. И вот эта-то "погонная" литература и делает мгновенный количественный скачок, как только появляется возможность ее опубликовать и заработать деньги. В эпоху гонений она не получила такого развития. Тогда тоже писали плохие вещи, но они писались убежденными графоманами, мучениками "от литературы", которых хотя и очень жаль, но тем не менее надо гнать, ибо они опасны. Они что-то вроде заразного больного, которого жалко, но во времена моего любимого средневековья ему надевали белый балахон, давали колокольчик, чтобы все слышали, что идет прокаженный.

Что касается хорошей литературы, то здесь застой сыграл тоже свою определенную роль.