Араган сидел, уставясь в стол, и ждал, когда капрал начнет говорить. Потом он поднял глаза.

Призывник, которого он увидел перед собой, озадачил его. Капрал открыл рот, собираясь произнести гневную тираду и выставить призывника за дверь. Но он закрыл рот, так ничего и не сказав. Инструкции кулака Кана были предельно ясны: если есть две руки, две ноги и голова – брать. Генабакская кампания была сущим адом. Все время требовалось пушечное мясо.

Он улыбнулся девушке, стоящей перед ним. Она полностью соответствовала описанию кулака. Пока еще.

– Ладненько, ты ведь понимаешь, что ты хочешь вступить в ряды малазанских военных моряков?

Девушка кивнула, холодно глядя на Арагана.

Лицо вербовщика застыло.

«Проклятье, ей ведь лет тринадцать, будь она моей дочерью... Но почему у нее такой взрослый взгляд?» В последний раз он видел такие глаза в Генабакисе, когда проходил с ротой по земле, которая пережила пять лет засухи и два года войны. Такие старые глаза бывают от голода и вида смерти.

– Как твое имя, дитя?

– Значит, меня возьмут?

Араган кивнул, у него внезапно разболелась голова.

– Ты получишь приписку через неделю, если у тебя нет особых пожеланий.

– Генабакская кампания, – тут же ответила девушка. – Под командованием верховного кулака Дуджска Однорукого.

Араган заморгал.

– Я сделаю заметку, – мягко сказал он. – Имя?

– Горечь. Меня зовут Горечь. Араган записал имя в книгу.

– Свободен, рядовой. Капрал расскажет тебе, куда идти. И смой грязь с ног, – добавил он, когда Араган какое-то время писал, потом остановился. Дождя нет уже несколько недель. А грязь у нее на ногах серо-зеленая, а вовсе не красная. Он отбросил перо и помассировал виски. «Ну, хотя бы голова проходит».

Джерром лежал в полутора лигах в глубь континента у старой канской дороги. Эта дорога до императорских времен редко использовалась с тех пор, как была построена новая вдоль побережья. Теперь путники, встречавшиеся здесь, были в основном пешими: местные фермеры и рыбаки со своим товаром. Повсюду валялись обрывки материи, поломанные корзины и рассыпанные овощи. Последним свидетелем исхода был мул, стоящий у обочины, утопающий ногами в горе риса. Он посмотрел на Парана, когда тот проехал мимо, своими огромными, влажными глазами.