Правда, в начале совместной жизни нам не удавалось избегать мучительных раздоров. Бывали дни, когда Карл искренне жалел, что согласился на этот брак, суливший, как утверждали, определенные выгоды для обеих наших стран.

Настало время подвести итоги, и вот я вспоминаю…

Я вижу, как в тот холодный январский день он поднимается по ступеням эшафота. И слышу его слова:

– Дайте мне еще одну рубашку. Холодно, и я могу задрожать от ледяного ветра, но пришедшие поглазеть на мою казнь скажут, что я трепещу от страха.

Он с достоинством встретил свою смерть.

Я часто вижу его в своих снах и спрашиваю себя: «Все ли я сделала для того, чтобы предотвратить трагедию?»

И теперь я хочу вернуться к самому началу, хочу обдумать все, что случилось. А затем я хочу найти ответ на все мучающие меня вопросы.

Могло ли все обернуться по-другому? Могло ли выйти не так, как вышло?..

Нельзя назвать убийцей палача, приведшего в исполнение смертный приговор. Но как относиться к тем людям с холодными глазами, которые приговор вынесли?

Я ненавижу их. Ненавижу их всех.

Но мне ли обвинять их?

РАННИЕ ГОДЫ

Я родилась в беспокойное время – моего отца убили, когда мне исполнилось всего пять месяцев. К счастью для себя, я находилась в столь нежном возрасте, что ничего не ведала о событии, которое, как говорят, имело столь гибельные последствия не только для нашей семьи, но и для всей Франции.

Все, что я знаю о своем отце, основано на слухах, которые я жадно ловила. О нем говорили еще долго после его смерти, и благодаря осторожным расспросам и внимательным наблюдениям я начала через какое-то время постигать сущность человека, которого у меня отняли.

Он был великим правителем – Генрих Наваррский,

Итак, отец мой умер. Еще вчера пребывал он в добром здравии – ладно, не будем лукавить – почти добром, насколько может оно быть таковым у пятидесятилетнего мужчины, всегда ценившего радости жизни, – а на следующий день бездыханное его тело принесли домой, в Лувр, и опустили на ложе в королевской опочивальне. Вся страна погрузилась в траур, а министры охраняли дворец и нас, детей, – особенно брата моего, Людовика,