Какой-то бесконечно долгий момент казалось, что его тело, его лицо вырублены из куска льда. Потом он сказал, едва шевеля губами:

— Francisco esta muerto.

Перевод был не нужен. Она побледнела, слово ?мертв? глухим звоном отдалось в голове. Груз печали заставил испанца невольно перейти на родной язык, и Кэти стало стыдно за свою бестактность. Лишь через минуту, когда ей удалось наконец справиться с собой, она тихо сказала:

— Мне очень жаль. Я не знала.

— Откуда вам было знать?

На секунду фиалковые глаза встретились с дымчато-серыми в мгновенной симпатии и понимании, и Кэти почувствовала, что она связана с ним чем-то гораздо более сильным, нежели простое сострадание… Насколько она заблуждалась, воображая что-либо подобное, стало ясно, когда он с равнодушной учтивостью, которая так легко ему давалась, сказал:

— У вас, как у матери Хуана, несомненно, есть свои претензии. Но это ни в коей мере не умаляет моих. Так как Франсиско не может законным образом признать своего сына, эту обязанность от имени семьи Кампусано возьму на себя я. Хуан нашего рода, нашей крови. И кроме того… — его глаза сузились, в них мелькнула усмешка, — он мой наследник. А теперь… я вижу, он начинает сердиться. — Тон испанца смягчился, и он протянул сильные смуглые руки. — Готовьте еду, а я подержу его. И не волнуйтесь… — Хавьер с непроницаемым видом встретил ее тревожный взгляд. — Я его не украду. Оставьте дверь открытой, чтобы я все время был в поле вашего зрения, если не доверяете.

Это был вызов, на который она не знала, как реагировать. Но разве можно доверять ему, если не известно, чего он хочет? Чтобы Джонни стал членом семьи Кампусано. Хавьер дал это понять достаточно ясно. А что это конкретно означает?

Пока она грела воду и готовила молочную смесь, у нее тряслись руки, а губы были плотно сжаты. Кэти благодарила свою инстинктивную осторожность, удержавшую ее от того, чтобы сказать всю правду.