А сеньор Кампусано принял ее смущение за признание вины. Ну конечно же, принял — одна его черная бровь приподнялась вверх, и он с подчеркнутой медлительностью ответил сам себе: — Думаю, и пытаться не стоит. Он улыбнулся, но изгиб его красивых чувственных губ лишь подчеркнул издевку. Наверняка он понимал, что его присутствие лишает ее дара речи, заставляет задыхаться и краснеть. Он был так силен, спокоен и уверен в себе, что даже воздух в комнате, казалось, наэлектризовался.

Я была права, когда решила быть с ним поосторожнее, подумала Кэти, крепче прижимая к себе извивающегося всем телом ребенка. И тут же получила еще одно подтверждение своей правоты. Вежливо и с неумолимой жесткостью испанец заявил:

— Претензии — обоюдоострый меч, сеньорита. Вы можете отказаться от своих, это ваше полное право. Но я не имею ни малейшего желания отказываться от моих. Это мое право. И мой долг.

Кэти отчетливо услышала в его словах угрозу, которая болью отдалась во всем теле. От страха у нее даже онемел кончик языка. Как она могла увидеть в его глазах какое-то чувство? Они были холодными, как смертоносный толедский клинок!

Но тепло извивающегося в ее руках малыша придало ей храбрости. Она гордо вздернула подбородок и бросила в лицо Хавьеру:

— Уж не хотите ли вы сказать, что отец Джонни решил предъявить какие-то права на своего сына?

Щеки ее запылали еще жарче, голос сорвался на визг, но ее это мало волновало. Ей надо было раз и навсегда дать ясно понять, что никакие претензии этого отца удовлетворены не будут. И тем более не сейчас, на самой щекотливой стадии процедуры усыновления. Но в этом она, конечно, признаться не могла и поэтому продолжила атаку:

— Пять месяцев он игнорировал существование Джонни, не говоря уже о периоде вынашивания, и поэтому его запоздалое внимание никого не интересует. А кстати, почему он не приехал сам? — Глаза Кэти метали молнии. — Побоялся, что ли? И послал вас выполнять за него грязную работенку?