Когда я впервые понесла своему новому начальнику документы на подпись, то испытала странное ощущение, словно сдаю зачет или экзамен. Начальник молча прочитал их, сухо поблагодарил и передал новую пачку. Так продолжалось несколько дней подряд. К концу недели я уже вполне уверенно шлепала по клавишам. Пятница ознаменовалась тем, что мне выплатили зарплату за пять проработанных дней, и начальник вызвал меня в свой пустой кабинет, в котором гулким эхом отдавалось каждое слово.

-- С понедельника у нас начинается ремонт. Чтобы не дышать краской, отправляйтесь закупать мебель. Поможешь Людмиле Александровне. Я давно хотел спросить, ты всегда поешь, когда работаешь?

-- Я не замечала. Иногда пою. А что? Это вам мешает?

-- Ты не обращала внимания на то, что ты поешь?

-- Нет, а что?

-- Ты сегодня целый день пела одну песню с достаточно приятной мелодией, но слова... не выносят никакой критики.

-- Вы о чем?

-- Целый день сегодня звучало: "Я мажу губы гуталином, я обожаю черный цвет..." Это, конечно, дело вкуса, но дальше, если я не ошибаюсь, было так: "Убей себя, убей меня, ты не изменишь ничего..." А в припеве, если не ошибаюсь, была такая строчка: "Давай вечером умрем весело..."

-- я не понимаю, чем вы недовольны. Эту песню передают по радио. Вы находите ее неприличной? У вас прямо-таки пуританские взгляды. Если я вас шокирую...

-- Я только просил, хотел попросить, чтобы ты не пела подобное в присутствии Людмилы, ей это может не понравиться.

-- Так это она вас попросила мне сказать, да?

-- Она никогда ни о чем не попросит для себя, ей о нашем разговоре ничего не известно. Я тебя прошу в порядке личного одолжения.

-- Хорошо, я больше не буду петь.

-- Я не запрещал тебе петь, это не мешает работе. Только подумай о своем репертуаре.

Из этого разговора я только поняла, что наш шеф очень трепетно относится к Людмиле и что ему иногда совсем не чужды простые человеческие чувства.