Феллоуз был вдумчивым и слегка озабоченным преподобным отцом в духе благородной традиции вдумчивых и слегка озабоченных преподобных отцов, которую на протяженье столетий воспроизводила старая добрая Англиканская Церковь. Его красноватая физиономия и клочковатые волосы говорили о слишком, пожалуй, уж сильной любви к старой доброй Крови Христовой для человека его положения, и, может быть, думал он, запирая дверь ризницы в старом огромном Соборе, бывшем его обиталищем добрых лет тридцать, именно эта любовь и заставила так его вляпаться в это дерьмо. Он никак не мог взять в толк, почему вчера так ужасно отклонился от темы речи, заранее им сочиненной для ежегодного Епископского Обеда, разве что вправду вину нужно было валить на ослабшее с возрастом и чудовищным литражом сопротивление Бахусовым соблазнам.

И теперь, точно зная, что банда жующих гамбургеры газетных фотографов заняла дислокацию на лужайке перед входом в его домик рядом с Собором, он счел надежным убежищем сам Собор и прятался там. Они не дерзнуть войти сюда, он знал это. А учитывая, что дети его давным-давно выросли, а жена его жила во грехе с каким-то полным счастья и триппера баптистским священником Бог-знает-где, было весьма непохоже, что назойливые и шумные папарацци смогут здесь кого-либо серьезно обеспокоить.

Его собратья-священники оказали ему единодушную поддержку, и это чертовски много значило для Реджинальда С. Феллоуза.

Было, однако, странновато и жутко думать обо всех тех обычных преступниках, что точно так же искали убежища в стенах Собора за всю его тысячелетнюю историю. О грабителях и бандитах, хватавших здоровый медный дверной молоток, долбивших в двери Западного Крыла и требовавших своего Богом данного права на посещенье святилища; две недели бесстыдного объедания и обпивания Церкви, вытворение соответствующих их призванию гнусностей и, наконец, побег во Францию на каком-нибудь судне – все это входило в свое время в их обязательную программу. Господи Боже! – сказал сам себе Феллоуз, – как ужасно-то времена поменялись, раз теперь здесь вынужден прятаться Я.