В заморских странах такое, конечно, случалось – в Восточной Европе до паденья Берлинской Стены, или в какой-нибудь из тех Богом проклятых адовых ям Латинской Америки – но ему никак не удавалось припомнить хоть одного английского епископа, который бы прятался в собственном Соборе с тех пор, как Томас Беккет однажды не попробовал провернуть это дело в Кентербери и не потерпел сокрушительное фиаско.

Феллоуз решил обратиться за помощью к тому единственному человеку, чьи советы спасали его на протяжении почти что всей жизни. Человеку, который всегда был готов оказать поддержку, и на мудрость которого в вопросах как великих, та и незначительных можно был полагаться, как ни на чью другую. Но когда он поднял в ризнице телефонную трубку и набрал номер чеширского дома престарелых, где его мать постепенно кончалась в тумане старческого маразма и довоенной поп-музыки, линия оказалась занятой. Чертово невезенье!

Он печально спустился по нефу, в который раз поражаясь царственной грации древних норманнских колонн, и бормоча под нос те слова, что навеки скрепили смертный приговор Томасу Беккету: «О кто меня избавит от сего святоши-баламута?»

– О Боже! – возопил он, воздевая руки к превосходным и заслуженно прославленным соборным витражам, – неужто я – еще один святоша-баламут? Терния, впившаяся в плоть… простите, нудная помеха, от которой нужно поскорей избавиться? Блоха, которую раздавят прямо на хребте сего мирского общества, не дав ей и шанса на искупление, да?

Он вздрогнул от неожиданности, когда резкий голос с оттенком веселья громогласно ответил ему, раскатившись эхом по элегантным готическим зенитным фонарям:

– ДА!

Феллоуз обернулся, уставившись на роскошный барочный свод в вышине, который тут же пришел во вращение, будто после особо тяжелого состязания со старым добрым соком, способствующим единению душ.

– К-кто з-здесь? – робко спросил он.