Билко припомнил, как, обнимая лопату и все еще переводя дух, обнаружил, что смотрит на небольшой надгробный камень, возвышавшийся над относительно безъежевичным, травянистым холмиком. Он не удосужился прочесть эпитафию, или что там было написано, так как сразу решил, что не хочет слишком уж много знать о… ну, не хочет, и все тут.

Лопата легко вошла во влажную землю, и, греясь от бодяжной скорости и страха быть схваченным на месте преступления, он быстро добился значительного успеха. Он развлекал себя, воображая, как бы общался с… ну, с этим самым… «Прошу прощения. Сдается мне, нас не представили друг другу»!… Или с каким-нибудь не в меру любопытным офицером Вест-Йоркширской Полиции: «Добрый вечер, констебль. Я правильно копаю до Австралии?» Его бы тут же заперли и стопудово б выбросили ключ.

Билко почувствовал прилив бодрости оттого, что его-таки не застукали, и празднично отбухнул немного из банки СУПЕРКРЕПКОГО ЛАГЕРА(tm), гревшейся на подлокотнике его кресла.

Сколько же он копал? Сказать было трудно, но ему показалось, что прошло очень много времени, пока лопата не уперлась во что-то, по плотности сильно отличное от мягкой земли. Он нагнулся и отскреб ногтями часть почвы, потом эксперимента ради потопал по дереву. Во второй раз за ночь его нога просто прошла насквозь. Он тут же вытащил ее, внезапно почувствовав отвратительный кисло-сладкий запах, сочившийся из-под гнилых, разломанных досок. Потом он просто вбил лопату под доски и выломал их на хуй, нагнулся, сунул руки внутрь и вытащил свой приз. Что было после, он не помнил вообще. Как он дошел до дома и его в таком виде никто не остановил, не укладывалось в его башке. С муниципальной лопатой через плечо и старой моррисоновской дорожной сумкой в клешне… Срань Господня! Может, он просто казался чернорабочим, идущим на раннюю смену: «Э-эй, ух-нем, э-эй, ух-нем, кого уго-одно возьмем да рю-ухнем…» Ебать-копать! Даже думать об этом не хотелось.