Мужчины кисло смотрели вслед напарнице, за которой, будто комнатная собачка, следовал почтительный луч прожектора.
Какой-то человек, наблюдавший эту сцену, спрятавшись за палубной шлюпкой, тихо выругался по-русски. Незнакомца раздосадовало, что прожектор уполз, толком не осветив собеседников элегантной пассажирки.
– Drei Blasen! – прозвучал сверху, из самого поднебесья, приказ капитана.
Грянули три свистка.
Буксиры потянули гигантское судно прочь от берега, прочь от города, в сторону океана.
Впереди сквозь ночь засветились далекие маяки: по левому борту – огни Форт-Гамильтона, по правому, слабее, огни Форт-Уэдсворта.
Плавание началось.
Яичная скорлупа
, хлебные крошки, кожура от манго, пустая кофейная чашка – вот что увидели мужчины, выйдя к завтраку. Самой мисс Клински они не обнаружили.
Убиравший со стола официант сообщил, что ее Durchlaucht уже изволили откушать и отправились загорать на солнечную палубу, о чем и просили известить. Погода чудеснейшая, наитеплейшая – просто не верится, что еще апрель, nicht wahr?
Столик в ресторане первого класса был закреплен за членами экспедиции, никого чужого к ним подсадить не могли – вместо четвертого стула красовалась напольная ваза в стиле арт-деко с пышными орхидеями, очень изысканно.
– Судя по следам жизнедеятельности, у ее сиятельства аппетит, как у кашалота, – заметил Айзенкопф, когда официант удалился. Сам биохимик к еде почти не притронулся, лишь пососал через соломинку апельсинового сока.
Должно быть, в маске, да еще на людях, есть не очень-то удобно, с сочувствием подумал Гальтон и с содроганием вспомнил, что произошло ночью.
Зоя Клински путешествовала в одноместной каюте, Айзенкопф с Нордом разместились вдвоем. И вот, посреди ночи, Гальтон вдруг проснулся от каких-то непонятных звуков.
Полежал, прислушался. Понял, что это немец скрипит зубами, бормочет и постанывает.