А поймав на себе взгляд его прищуренных блестящих синих глаз, контрастирующих со смуглой кожей, она поняла, что никогда его не забудет. Верити до сих пор в мельчайших подробностях помнила, как он спрыгнул на землю с потного гнедого рысака: запыленные белые бриджи, белые перчатки, голубая куртка для поло, голубая шапочка, высокие коричневые ботинки, наколенники, ремешки, шпоры… все, даже самые незначительные детали так и врезались в ее память.

Она стояла перед ним как завороженная – легкий ветерок раздувал подол ее шелкового в цветочек платья, играл выбившимися прядями, – безуспешно пытаясь вырваться из водоворота его синих глаз и выдавить из себя вежливую и безмятежную улыбку.

Ее ладошка потонула в смуглой руке Люка, а тот мягко и осторожно встряхнул ее в приветствии и задержал на секунду дольше, чем предписывалось правилами приличия. Как бы почувствовав ее состояние, он прибег к своему главному козырю – бессловесному телесному языку, чтобы поближе с ней познакомиться.

Он сразу показался ей до неприличия привлекательным, причем не только ей, холодно подумала она. Со всех сторон женские глаза так и впивались в Люка Гарсию. Позже, когда они втроем стояли на террасе около бара, женщины, как пчелы вокруг банки с медом, толпами кружили вокруг них. Верити со смехом сказала об этом Эдварду, и тот кивнул, криво усмехнувшись.

– Женщины любят Люка, и Люк любит женщин, – сказал он, быстро привлекая ее к себе и по-хозяйски целуя в губы. – Я – совсем другое дело. Для меня существует только одна женщина…

Но в голосе его она все-таки услышала нотку восхищения. Верити это даже возмутило. Позже, в клубе, они с Люком почему-то остались одни на освещенной лунным светом террасе, и тогда она испытала такое унижение, что до сих пор стыдно вспомнить…

– Верити! Очнись, дорогая! Ты меня слышишь?

Сара была само терпение.