– Чарльз, – выдохнула, почти простонала она и потянулась к нему. Ее руки коснулись кончика его члена, и она почувствовала, как он напряжен и подрагивает.

Не давая ей насладиться этим ощущением и не заботясь о том, чтобы подготовить ее так, как она того хотела, он просто повалил ее на спину, коленями раздвинул ей ноги и, напрягшись, вставил в нее член. Она очень живо запомнила, что было больно. Удовольствие куда-то исчезло, и его место заняла боль, которую она ощущала все время, пока он трудился над ней. Слишком возбужденный манипуляциями со своим инструментом, он кончил почти сразу же и тяжело повалился на нее. И тогда и сейчас она ненавидела его и само воспоминание о нем. Он повернулся на бок и немедленно уснул. И не только уснул, а, довершая обиду, захрапел. Сейчас, как и той ночью в Честере, желание Хизер остыло. Чувство обиды было острым – смешивались разочарование, неудовлетворенное желание, негодование, злость. Так был заложен принцип их совместной жизни.

– Я ни разу не была удовлетворена, – бормотала она, поднимаясь, направляясь в ванную комнату своей спальни и включая душ. – И не думаю, что я смогу быть. Я фригидна. Мужчины говорили мне об этом до моей встречи с Чарльзом, и, наверное, это правда, так как я никогда не испытывала удовольствия от секса с ним, сама с собой, да и ни с кем другим. – Очень этим озабоченная, она искала ответ в книгах, дававших разные советы по пробуждению женской чувственности. Мастурбация была самым излюбленным из них, но каждый раз, когда она пыталась этим заниматься, ей вспоминался строгий голос ее матери, звучавший, когда она были еще ребенком и проявляла повышенный интерес к своим половым органам. Как-то однажды мать застала ее со спущенными трусиками, изучавшую свою меленькую безволосую щель, и сказала: «Не трогай себя там, Хизер. Это плохо. Хорошие девочки никогда не играют с собой».