Устремив взгляд на пламя, Ричард вновь подумал, не окажется ли его поездка, предпринятая от скуки и из вполне реальных опасений, напрасными хлопотами. Но развлечения, которые мог предложить Лондон, давно приелись, а надушенные красотки, с чрезмерной готовностью предлагавшие себя, уже не прельщали. Он по-прежнему испытывал вожделение, но стал еще более разборчив и привередлив, чем раньше. Теперь он хотел от женщины большего, чем ее тело и несколько мгновений блаженства.

Нахмурившись, Ричард удобнее устроился в кресле и постарался придать мыслям иное направление.

В эти места его привело письмо от душеприказчика Шеймуса Макинери, недавно почившего мужа его рано умершей матери. Официальное послание не содержало никаких сведений, только то, что оглашение завещания состоится послезавтра в Макинери-Хаусе. Если он намерен заявить права на оставленное ему матерью наследство, которое Шеймус, по всей видимости, придерживал почти тридцать лет, ему следует явиться туда лично.

Исходя из того немногого, что он знал о муже своей покойной матери, подобный поступок был вполне в духе Шеймуса Макинери. Тот слыл забиякой и самодуром с тяжелым вспыльчивым характером, но весьма упорным в достижении своих целей. Чему, вероятно, Ричард и был обязан своим появлением на свет. Мать его была несчастлива в браке, и его отец — Себастьян Кинстер, пятый герцог Сент-Ивз, посланный в Макинери-Хаус, чтобы умерить политический пыл Шеймуса, — пожалел бедняжку и утешил как умел.

В результате родился Ричард. Вся эта история, случившаяся много лет назад — тридцать, если уж быть совсем точным, — давно не вызывала у него никаких чувств, кроме, может быть, смутной печали. Матери он никогда не знал. Она умерла от лихорадки спустя несколько месяцев после его рождения. Шеймус без промедления отослал младенца к Кинстерам, совершив самый милосердный поступок за всю свою жизнь. Те признали ребенка и вырастили как своего, коим он и был во всех отношениях.