Все это немного меня смущает. Не оттого, что она старомодна, хотя сама я отношусь к мо-Де очень серьезно. Просто мне не нравится вы-бранный ею образ. Этот образ громко вопит о том, что жизнь застопорилась, когда мой отец ушел. Мама никогда об этом не говорит, но я-то знаю, что она вроде диккенсовской мисс Хавер-шем, – пытается остаться молодой, надеясь, что однажды отец войдет в дом и эти двадцать шесть лет волшебным образом исчезнут без следа.

Мама высокая и крепкая, а выглядит еще выше, потому что у нее длинные бедра. Она следит за фигурой, и единственная ее уступка возрасту – слегка округлившийся и чуть выпирающий животик. Спина и плечи широкие, – тело еще сильной женщины, а лицо худое, с высокими скулами. Нос узкий и прямой, от него такое впечатление, будто житейские трудности ее не затронули, но выступающий заостренный подбородок улавливает всю боль и жестокость мира. Светло-голубые глаза подчеркивают массивность лица. Эти глаза не могут скрыть ни восторг, ни отвращение, и потому она часто прячет их под темными очками, даже зимой. Я это от нее унаследовала. И хотя черных очков я не ношу, мир я вижу в мрачных тонах.

– Ты получила мое сообщение во вторник? – спрашивает мама. Вместо «да, я была рада» отвечаю «да, но была очень занята и не смогла позвонить». Мама кивает.

– Как свадьба? – Она знает все обо мне и о моих делах. Так она избегает необходимости жить своей жизнью.

– Ничего интересного.

– Было здорово, – улыбается Иззи.

– Досадно, что шел дождь, тем более что сегодня прекрасная погода. А вчера лило весь день.

– Этого следовало ожидать. В конце концов, мы в Англии, и сейчас август. – Зачем я так себя веду? Вечно мать пробуждает во мне худшее. Рядом с ней просто не могу быть не только любезной, но хотя бы вежливой. Какое там! Я становлюсь раздражительной, мрачной, грубой и вспыльчивой. Своим молчанием мама потакает моему ужасающе ребяческому поведению. Но чем сильнее она старается мне угодить, тем хуже я себя веду. И всегда уезжаю от нее с чувством стыда.