– Я это заметила.

– Так что они просто друзья, ничего больше. Ей от него ничего не надо.

– Завидная участь.

– Катя, я тебе уже не раз говорил – мою мать не интересуют мужчины в романтическом смысле. Уже давно. Она в них не нуждается. У нее хорошая работа, хорошее жалованье, масса друзей, собственная квартира. Она избавилась от тирании бабушки, что иначе как чудом не назовешь. Я не сижу у нее на шее и не устраиваю беспорядка в доме. В конце концов, я – ее сын, и я знаю свою мать! Она самодостаточна. Зачем ей мужчины?

Катя могла бы привести несколько ответов на этот вопрос, и не все из них прозвучали бы достаточно вежливо. В других обстоятельствах она именно так бы и поступила, но сейчас, милосердно снизойдя к мужской и сыновней слепоте Тома, она промолчала. Она подумала, что, когда наступит более благоприятный момент, придется объяснить Тому, что он, подобно многим дочерям и сыновьям, бессознательно лишает мать признаков пола. Сама она избежала этой ошибки лишь потому, что ее мать вполне откровенно демонстрировала свою сексуальность, что заставляло Катю одновременно завидовать ей и презирать ее. Об этом двойственном отношении Кате тоже хотелось рассказать Тому, но время пока не пришло. Она помедлила в нерешительности, потом встала и подошла к единственному в комнате зеркалу – маленькому, с трещиной.

Как и ее мать, Катя была высокой, но в отличие от нее далеко не худой. Она строго изучала свое отражение, пока ей не пришло в голову, что лучше распустить волосы.

– Может, мне переодеться? – начала она. – Я не совсем уверена насчет этого свитера.

– Переодеться? Зачем?

– Ну, не знаю. Если все эти люди приезжают…

– Не надо. – Том тоже поднялся. Он поцеловал ее сзади в шею, намотал на палец рыжую прядь. – Не надо, ты хороша как есть, ты…

Снаружи послышался скрежет тормозов и проклятия Линдсей, пытавшейся поставить машину.