Меня также совершенно не мучила проблема «постоянного партнера» или «постоянных партнеров». Два раза я влюблялась, и оба раза в мужчин, отношения с которыми заведомо никогда бы не смогли перерасти платонической стадии, — один из них женился (и это мало что изменило, так как он никогда не проявлял ко мне ни малейшего интереса), а второй жил очень далеко. Вследствие этого у меня пропала всякая охота выстраивать аффективные связи с «возлюбленным». Студент был скучен и постен, Андре был все равно что обручен с моей подругой, а Ринго и вовсе вел жизнь женатого мужчины. Этот список необходимо дополнить моим парижским знакомым Клодом, с которым я первый раз в жизни занималась любовью. Клод, в свою очередь, был вроде как влюблен в одну барышню из буржуазной семьи, которой было вполне по силам нашептывать ему вполголоса романтическими вечерами такие, к примеру, поэтические речи: «Коснись же моих грудей, сегодня ночью они нежны, как никогда» — и этим ограничиваться. Идти дальше она не желала ни под каким предлогом. Такое положение вещей навело меня на смутные раздумья, и я исподволь скорее почувствовала, нежели поняла, что роль женщины-соблазнительницы в этом мире мне заказана, а мой путь лежит скорее в лагерь мужчин, чем в замок женщин. Проще говоря, отныне не существовало никаких препятствий к тому, чтобы вновь и вновь сжимать в руке каждый раз новый — и никогда не повторяющийся — продолговатый объект и пить с разных губ вечно меняющую вкус слюну. У Клода был красивый, пропорциональный и прямой член, и мои первые опыты оставили воспоминание о чувстве странного оцепенения: когда он погружал в меня свой инструмент, я ощущала себя нанизанной на него с головы до пят и словно лишалась способности двигаться. Когда Андре расстегнул ширинку и я уперлась носом в его член, то была сильно удивлена: он был меньше, чем у Клода, и — так как Андре, в отличие от Клода, не был обрезан — обладал более подвижной структурой.