Когда она поделилась своими страхами с Джейком, тот всласть нахохотался, а после объяснил, что эти люди – актеры. Но для шестилетней Линдси это было неудовлетворительным объяснением. Как различить, кто актер, а кто – настоящий? Отец приходит в эту студию каждый день. Где гарантия, что он однажды не превратится в одного из этих людей – в актера? Когда он смеется вместе с ней – это искренне или он притворяется? Как узнать, правда это или нет?

Линдси пожаловалась на живот, и в лимузине Джейка была отправлена домой, и ей больше не пришлось видеть этого притворства. Больше она в студии не появлялась. Она смотрела окончательные варианты картин отца, и то лишь потому, что этому событию всегда посвящался званый вечер. Джейк устраивал частный просмотр в домашнем кинотеатре, и допускалась на эти пышно обставленные приемы только самая избранная публика.

Когда Линдси отослали в Швейцарию, ей в силу малолетства не дозволялось ходить с друзьями в кино, и единственные картины, которые она могла смотреть, были те, что делал отец. Она приучила себя погружаться в происходящее на экране и постепенно вытеснила из памяти детское воспоминание о людях, которые включали и выключали чувства, чтобы затем показывать их записанными на кинопленку. С годами она смогла оценить талант отца, его способность выжать максимум из тех, с кем работал. Линдси не испытывала желания смотреть фильмы других режиссеров, потому что в глубине души ей надо было знать, что Джейк к этому причастен, что он заранее определил, что хорошо и что плохо, где нужно плакать, а где смеяться или гневаться – разумеется, всегда по его команде. Потрясение, пережитое ею в шесть лет, вроде бы позабылось, но полностью избавиться от него она так и не смогла.

И ей было теперь так странно представлять себя сидящей в театре: она будет смотреть пьесу, и кто-то будет нажимать на ее эмоциональные кнопки, и в тот момент, когда готова будет залиться слезами, где-то за кулисами актер спросит про кофе и бутерброд.