– Линдси!..

– Не спорь, – сказала она, выскальзывая из его объятий. – Старая песенка. Все это ни для кого не секрет. Давай не будем в сотый раз из-за этого ссориться.

Она подошла к окну и посмотрела на длинный, аккуратно подстриженный газон за стеклом, потом повернулась и взглянула ему в лицо.

– Ты и отец остановились на середине съемок. Тебе позволят закончить их самому?

– Пока что не знаю. Жду, когда известят. Они там собираются на студии и что-то втихомолку обсуждают.

– Они должны предоставить тебе такую возможность, – горячо сказала девушка.

– Мне всего лишь двадцать пять.

– Ну и что?

– Они об этом ни на секунду не забывают. Ведь речь идет о постановке ценой в двадцать миллионов. Я хочу снять картину, Бог свидетель, как этого хочу, но я буквально вижу, как они качают головами и говорят друг другу, что парень слишком юн, чтобы справиться с таким делом.

– При чем тут возраст? Ты в два раза профессиональнее и опытнее любого режиссера твоего возраста.

Он улыбнулся.

– Ты преувеличиваешь.

– Тебе будет не хватать отца, Бен? – спросила Линдси тихо.

– Работы рядом с ним, его школы – да. Но я не собираюсь остаток дней отсиживаться в его тени, я не хочу, чтобы меня знали только как сына Джейка Уайтейкера. Я буду делать фильмы лучше его и буду куда лучшим человеком, чем он. Господи, иногда я просыпаюсь ночью в холодном поту от одного и того же кошмара – будто я прикован к отцу цепью и, сколько ни пытаюсь, никак не могу освободиться от него. Да, конечно, мне будет недоставать возможности обучаться у него ремеслу, но скорбеть о нем как об отце? Никогда!

– Отчего, Бен? Что такое произошло между вами? Откуда такая непримиримость? – Линдси помолчала. – Может быть, ты и сам не в состоянии этого объяснить, как я, например, до сих пор не понимаю, почему мать услала меня в Швейцарию.