— Я и стараюсь.

Она тщательно подбирала слова.

— Мне кажется, что я для тебя что-то вроде одного из твоих предприятий. Ты обставил все честь по чести: вино, закуска, — осталось лишь скрепить сделку печатью. А у меня уже кружится голова, и приходится во Всем полагаться только на тебя. Ставлю в нужной графе подпись, и вот я — уже миссис Джордан Максуэйн. Но я не предприятие, а человек из плоти и крови, мне нужно время.

— 'И сколько же тебе его нужно?

Она колебалась.

— Месяц-другой. Не знаю. Пока не узнаем лучше друг друга. Пока не увидим друг друга в подлинном свете.

Спокойное лицо Джордана искривилось, как от сильной боли.

— Чушь какая-то! Что ты называешь «подлинным светом»?

— То, что было с нами, напоминает волшебную сказку или что-то в этом роде. Ты такой смелый, ни на кого не похожий…

— И это плохо?

— Нет, конечно, нет, я…

— Что — ты?

— Я чувствую, что долго так продолжаться не может. Я не смогу дать тебе то, чего у тебя еще не было.

— Это не правда.

В подтверждение искренности своих слов она положила руку ему на грудь, но в ту минуту жест этот значил нечто большее. Он напомнил им об огне, в котором пылали они оба.

Мрачный взгляд Джордана оживился.

— О том, что ты можешь мне дать, судить буду я.

Он привлек ее к себе.

Сгорая от желания, Ева очутилась в его объятиях. Она понимала, что надо оттолкнуть его и попытаться объяснить то, что он отказывается понять. Но от ощущения его близости — его силы, красивой мускулистой груди, прижавшейся к ней, его запаха, мужского запаха, к которому примешивался аромат песка и моря, — она на минуту потеряла голову.

— Я — подлинный, — говорил он, — и все, что было между нами, тоже подлинное, настолько, насколько это вообще возможно.

— Я люблю тебя, Джордан. — Его губы уже касались ее шеи. Она снова издала стон. — Я тебя люблю.

— И ты выйдешь за меня. В субботу…