Шариф нахмурился. Ему так давно никто не перечил, причем в столь категоричной форме, что он забыл, что такое вообще возможно. Его взгляд заскользил по нежному овалу ее лица, обрамленного темными волосами, маленькому, но решительному подбородку, который, с каким-то удивлением отметил про себя Шариф, раньше не казался ему столь решительным, даже упрямым.

…Он познакомился с ней в госпитале. Тогда Джеслин была вся перебинтована и убита горем, болезненно переживая потерю погибших в автокатастрофе его сестер, а затем, рядом с ним, потихоньку расцветала, пока он совсем не потерял голову от ее юной красоты.

Сейчас перед ним была совсем другая, повзрослевшая Джеслин.

— Я неприятен тебе, — с удивлением сказал Шариф, обуреваемый противоречивыми чувствами.

С одной стороны, его разозлило проявленное ею безразличие не только к его предложению, но и к нему самому, с другой — он был заинтригован произошедшей с ней переменой, гадая, что послужило тому причиной. За последние десять лет, проведенных в условиях мира и процветания небольшого государства на Среднем Востоке, правителем которого он являлся, редко случалось так, чтобы что-то могло заинтересовать его, тем более заинтриговать.

— Я бы сказала немного иначе. Я не доверяю тебе.

Он искренне изумился:

— Но почему?

Джеслин перебросила блейзер, с которого по-прежнему стекала вода, с одной руки на другую.

— Возможно, потому, что ты больше не Шариф, которого я знала. Сейчас я вижу перед собой шейха Фера. В нем очень мало от прежнего принца.

— Джеслин, — голос Шарифа неожиданно дрогнул, — я и не догадывался, что мог нечаянно чем-то тебя задеть. Я пришел просить тебя о помощи. Может, позволишь мне хотя бы все тебе объяснить?

— Сегодня вечером у меня самолет, и я хочу на него успеть.