– Нет. Рюмочку, от силы две дернет и – ша! А мы, признаться, киряли по-черному. Под конец просадились так, что пришлось одалживать деньги у Татьяны Борисовны. Профинансировала она нашу компанию раз, другой и говорит: «Кончайте, ребята, пьянку». Тут, будто назло, погода испортилась. Дождик зацедил. Собрались мужики в моей каюте. Пристали, как репьи, мол, попроси у хозяйки хотя бы трешку на «Перцовую». Это по тем деньгам было тридцать тысяч. Я, когда в колонии сидел, перечитал много классиков и насобачился писать для братвы письма в стихах. Решил, чтобы Борисовну уломать, сочинить просьбу стишатами. Кумекал, кумекал. Получилось что-то вроде того: «Душа болит, похмелья просит, а от погоды аж поносит». Зашел трезвехенький Гена Потехин. Прочитал мой опус и расхохотался: «Алёха, при поносе рекомендуют пить водку с солью. Это очень невкусно. Дай-ка мне карандаш». С минуту посмотрел в окно, улыбнулся и пошел строчить. Минут через десять скомандовал: «Подъем, золотая рота! Шагайте за мной». Зашли гурьбой в соседнюю каюту. Борисовна оторвалась от книги. Удивленно посмотрела на наши похмельные рожи с явными признаками инвалидов умственного труда. Потехин развернул листок: «Таня, послушай, какую поэму сочинил Алексей Задов». И, словно заправский актер, стал читать:

Татьяна Борисовна засмеялась и без проблем подала мне три десятитысячных купюры. Я этот стишок на всю жизнь запомнил, – Задов хохотнул. – Вот такой он, классный мужик, Геннадий Никифорович Потехин.

– Когда последний раз его видел? – спросил Голубев.

– На прошлой неделе здесь, на берегу, почти час толковали.

– Он разве не в Японии?

– Перед кризисом прилетел из Токио и не собирается больше туда. Сказал, что сворачивает автобизнес. Намерен опять податься на морскую службу.